Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

апрель

(no subject)

В утверждении, что человек произошел от обезьяны, кроется насмешка, - все знают, кого называют Обезьяной Бога. Отец лжи веселится, глядя на стада своих предполагаемых потомков. И велик соблазн согласиться, предположить, что на этот раз он для разнообразия сказал правду. Но тогда останется только проклясть себя, а заодно и своих родителей, и детей, - и тогда спасения уже не будет.


Почему имя Ева созвучно со словом Evil?
Кто ты, женщина, родившая маленьких скачущих обезьян?
Кто генетический код обезьяний вывел,
Лукаво вписав в него насмешливый золотой изъян?
Закавыка, родинка, отметина Зверя,
Оболочка соблазна, поющего о своем, -
Кто там, кто там сидит, никому не веря,
Радостно рот разиня, как псих с ружьем?
А это мы, это я, ничтожная, - здравствуй, Боже,
Детдомовские ублюдки, хранилище злых чудес,
С именем Евы во рту, с надписями на коже, -
«Не забуду мать родную», - и с кнопочками вот здесь:
Две для запуска, одна для выпуска, ходячие мины плохой игры,
Тыц, - и усмешка выползла, извиваясь, и поползла с горы.
Тыц, - говорю Тебе, Твои усилия по спасению нашему обречены,
Обезьяна корчится от бессилия, пытаясь увидеть, что там, на той стороне Луны.
Господи, в обезьяне скрюченный ангел забился в угол и плачет,
Топорщит мокрые перья, Божье зернышко прячет,
Мать родная, тебя немножко простили, разрешили зернышко потихоньку нести,
Оно пульсирует горестно и говорит «прости!..»,
И это единственное, что сегодня что-нибудь значит.

***


Ах, здравствуй, Дарвин, ученый-ас -
Ты догадался про всё, про нас:
Из чьей мы спермы, из чьих мы жил,
Кто был тот первый, кто всех нас слил.

Царь обезьяний, слепивший прах
Во славу знаний, теперь - в отцах,
Пасет народы, жирует всласть,
А мы уроды, и нам пропасть.

Поздняк метаться, мой бедный брат,
Пожалте на танцы в ад.

Но тот, отчаянный, примерив плоть,
Против теченья пытался плыть.
Да против крови - куда? Ни-ни.
И мы сказали: распни!

Небесный кровельщик, где же Ты?
У нас у всех на груди кресты.
Но если крест тяжелей плиты
Могильной, - при чем тут Ты?

Не я ль, поверив в любовь Твою,
Как чудо в перьях, стою-пою?
Но Дарвин, прыток, учен и лыс
Мне горлышко перегрыз.

Скажи, прогрессор, куды же бечь,
Когда по чреслам гуляет бич?
Неужто тятенька так сечет,
Чтоб выбить из тела плод?

Мы грязно жили, прости, прости,
Мы заслужили свои кресты,
И наши дети не лучше нас -
Кирдык всей планете, Спас.

Ну, петь отняли - не всем же петь,
Но, Боже, я ли целую плеть?
Стоим и ропщем в одном строю -
И я средь прочих стою.

А Он всё шепчет, пытаясь встать:
"Я ночью приду, как тать..."
апрель

два года прошло

Я сто раз видела, как он возвращается домой: у нас с ним была договоренность, что он дома к одиннадцати, если задерживается - звонит. Примерно с десяти я начинала волноваться и поглядывать в окно, иногда выходила на улицу и смотрела вдоль редкой цепочки фонарей и лужиц света на асфальте от соседских окон. Он появлялся в конце улицы, очертания его фигуры в полутьме я никогда не спутаю ни с кем другим, потому что видела сто раз, и потому что его стремительную, очень легкую походку не подделаешь, и потому что просто он мой сын, и его невозможно не узнать.
В общем, это точно был он. И он шел именно так, привычно, временами полностью освещаемый фонарем, временами полускрытый ночной темнотой, спокойно, целенаправленно - шел домой, потому что безошибочно и, опять же, привычно, свернул в темный переулок, alley, кратчайший путь к нашему дому, в котором он никогда не был, и вообще никогда не был в этом городе, не успел, потому что мы переехали уже после его последнего приезда, потом он только собирался приехать, а потом он умер.
Но он шел домой, и я провожала его глазами, остановившись на другой стороне улицы. Допустим, я повредилась рассудком, и мне мерещится. Но я была не одна, мы гуляли с собакой, и я спросила у мужа, когда силуэт скрылся в тени переулка: Данька пошел, ты видел? И он кивнул, как будто так и надо. Допустим, мы оба обознались. Но среди наших соседей нет никого похожего, никто посторонний не мог свернуть в ту аллею, на которую выходят только задние дворы и гаражи... или мог? Неважно, я-то, я не могла обознаться. Я ни с кем не могла его перепутать, я столько раз видела, как он возвращается домой, и, в конце концов, он просто мой сын.
Я часто забываю, что он никогда не был в этом городе, очень странном городе, между прочим; никогда не жил в этом старом нелепом доме. Мы иногда ездим к друзьям, но к нам никто не приезжает: может, это мы умерли?
Главное, я воспринимаю все это совершенно без удивления, как будто так и надо.
Мне приходят в голову воспоминания о никогда не бывшем: что-то там Данька говорил про эту улицу, вот здесь мы с ним гуляли однажды, и это крыльцо его помнит. Муж рвется отсюда уехать, а я вцепилась в этот город всеми корешками и нервными окончаниями: здесь я иногда могу видеть сына. Не в Филадельфии, где он часто бывал, и где меня могут посетить реальные воспоминания о совместных прогулках - но не посещают. Не в Нью -Джерси. Только в Нью-Йорке, который он любил и который не хотел покидать, в Манхэттене, где вся его короткая юность, - и здесь, в городке, затерянном в горах Пенсильвании, в городке, не виденном им при жизни ни разу.
Правда, в Манхэттене я могу только жадно искать его глазами, ощущая присутствие, но как бы со стороны: я как будто не имею права вторгаться в этот его манхэттенский мир. А тут, в этом городе, он так близко, что может просто прийти домой, слегка задержавшись после одиннадцати и даже не позвонив, вот поросенок.
Вы можете понимающе кивать головой, психологи совершенно точно и научно объяснят, что и как замещается -вытесняется, я даже вникать в это не буду. Но вы не понимаете, и слава Богу. Данька шел домой, в темноте, иногда полностью освещаемый фонарем, иногда скрываясь в тени, своей неповторимой походкой, и его легкая фигура растворилась в узеньком переулке, обозначающем кратчайший путь к нашему дому - путь, который знают только свои.Collapse )
апрель

почти политическое

двух близнецов, сросшихся сердцами,
разделили в клинике в таиланде.
операция прошла успешно.
прощай, мой брат.

в детской нет места для двух колыбелек,
и вторую поставили в кабинете.

здравствуйте, дети.
сегодня мы будем учиться читать.
брат читает справа налево,
я - слева направо.
он пишет левой рукой:
ябет юлбюл я, -
и спрашивает: понимаешь?
и читает мой ответ: ад.
апрель

слегка ритмизированная проза жизни

когда-то я всем говорила, почти не шутя при этом,
что мое представление о счастье - это дом и сад:
чтобы розы и пчелы, и белая коза.
ну, вот, дом у меня есть, и крохотный сад, и розы.
пчелы летают летом, но, правда, без улья,
потому что я не знаю, где покупают ульи и эти самые рамочные пчелопакеты.
а сегодня мне приснилось, что у меня есть коза,
и именно белая.
я ее доила.
никогда в жизни не доила коз.

рядом стояла моя покойная бабка
и говорила удовлетворенно:
молодец, учись, женщина должна уметь все,
и это тоже.
белоснежное молоко в ведре вызывало у меня тихий восторг.
и вдруг оно сделалось грязным,
а потом почернело.
почернело и свернулось, превратилось в темно-серый творог.
а я не знала, может быть, так и надо -
я же говорю, я никогда не доила коз.

потом ко мне подошел мальчик испанского вида,
такой маленький гранд, одетый, как на портретах энгра, -
не знаю, почему, не спрашивайте, это же был сон.
я его поцеловала, и он на глазах постарел.
но это неважно.

я проснулась и вспомнила, как рожала детей.
это важно.

мой сын родился в умирающем советском союзе,
в сибири,
в сомнительном маленьком деревянном роддоме,
куда привозили цыганок, бродяжек и пьяниц.
там плохо топили, и уборщица возила тряпкой и материла
орущих дикими голосами теток.
меня привезли туда,
потому что у меня не было справки об анализах.
я боялась кричать, боялась даже стонать,
и чуть-чуть не умерла,
потому что ко мне никто не подходил -
раз не орет, значит, не больно.
мой сын родился в крещенье.
и когда я открыла глаза и увидела его,
он лежал на белой каталке с тремя другими младенцами -
самый крупный, я его сразу узнала.
у него были длинные черные волосы,
огромные черные глаза и выпяченные губы.
кожа от асфиксии и отрицательного резуса была очень темной,
и я подумала, что родила негритенка.
он был очень красивый, не то что другие младенцы,
и акушерка сказала, что впервые видит такого красивого ребенка.
она созвала всех уборщиц и показывала его, и все ахали и говорили: какой красивый мальчик.
а я еле слышно сказала, что это в отца,
а врачиха сердито сказала: в какого отца, когда у него такая красивая мама.

дочку я родила на пасху
в ужасном госпитале кони-айленд в нью-йорке
я лежала и смотрела, как в аквариум,
в огромное, во всю стену, стекло.
за стеклом был длинный стальной прилавок,
стальная раковина и надетый на конец водопроводного крана шланг.
шланг держала в руках невнятная тетка в зеленой робе,
а другая тетка приносила младенцев и складывала их на прилавок.
первая придвигала их к себе, одного за другим, как на ленте транспортера
у кассы в супермаркете,
брала за ножку, и, поворачивая на прилавке, окатывала из шланга.
дети скользили, как мясо, - в основном, испанские дети.
и вот я узнала свою дочь, она была самой крупной,
пять килограммов, сто граммов,
и у нее были светлые волосы.
я увидела, как ее берут за ножку,
равнодушно, как в аду.
и у меня страшно сжалось сердце,
так, что я даже не смогла заплакать.
но тут подошла старая толстая негритянка
с пеленкой в руках.
она взяла мою девочку, завернула
и стала целовать, нацеловывать, как родную.
такую хорошенькую, беленькую.
и я успокоилась и закрыла глаза.

одна девочка как-то сказала мне, что я негр.
она, наверное, думала, что этим меня обидит.

еще я проснулась ночью и заплакала,
потому что подумала, что я никогда не вернусь.
и меня когда-нибудь закопают в эту чужую землю.
но, может быть, на той стороне реки
меня встретит старая негритянка,
завернет в теплое и поцелует.
апрель

хронологическое

23 июля (вчера) 1284 года магистрат города Гаммельна пообещал в награду за избавление от полчищ крыс столько золота, сколько крысолов сумеет унести. С помощью настроенной на определенную частоту флейты крысы были выманены из городских подвалов и утоплены в реке Везель, а когда крысолов явился за наградой, ему вместо золота дали пинка и пригрозили сжечь, как чародея. Бюргеры так бурно радовались собственной смекалке, что не услышали, как флейта заиграла снова, но на сей раз из города ушли все дети.
Улица, по которой дети ушли из города, до недавнего времени называлась Беззвучной улицей. На ней никогда не раздаются звуки песен или музыкальных инструментов. А на старой городской ратуше есть надпись: "В 1284 чародей - крысолов выманил из Гаммельна звуками своей флейты 130 детей, и все они до одного погибли в глубине земли."

(с) samogon

вчера крысолова обидели, дали пинка
намять обещали бока.
а дети не спали всю ночь -
притворялись, ресницы дрожали,
родители пили до дна, похвалялись и ржали.
вчера крысолов до утра танцевал в зеркалах.
беззвучная ночь, затаившись, дрожала в углах.
а дети не спали, одни на всем свете, в отчаянно взрослом предательском мире одни -
уже за порогом они.
сегодня вернулся, и дудка, и дудка, иду...
увидимся в прошлом году.
безмолвная детская поступь, никто не позвал
ни маму, ни папу, как вещи - носильщик - вокзал,
ту-ту, тили-тили, ты тоже, я тоже, без слов.
он здесь, крысолов.
беззвучная улица, - музыка, музыка где?
застыв, отражается маятник в сонной воде.
сто тридцать улиток ползут по камням площадей -
их тут развелось от дождей.
никто не позвал, не заплакал, предательский город проклятый, дождливый, нажравшийся золота, грязи, бумажек, дерьма -
а дети от страха сходили с ума.
да и я-то сама...

почистить кафтан, утереться и дудку продуть.
свою колыбельную крысам бесплатно продать.
не спите. не спите. не спите. я нынче приду.

он нынче придет.
апрель

(no subject)

яблони, яблони, выводки ртов грачиных,
кружево белых свадебных майских лат.
бог мне простит, что бога люблю в мужчинах.
в женщинах тоже, но женщины - это ад.

только яблони, только они, похоже,
женскую кротость прячут в душе ствола.
детский мой призрак, помнишь, ты тоже, тоже
яблоне куклу старую отдала.

разве поверит живущий в розовой праге
в пригород, подыхающий от тоски,
чьи беспризорные дети чудят в овраге,
перебирая белые лепестки.

что за причуды, право, у малолеток -
каждый уверен, что ангел следит за ним.
дряхлая яблоня с куклой в развилке веток,
точно старуха с подкидышем неземным.

и цветет из последних, и машет белым,
и качает - весна, мол, гляди, весна...
ангел мой, пока ты по оврагам бегал,
я смотрела на яблони из окна.

мы сейчас о причудах, не о причинах,
я сейчас вообще о чем, не пойму.
вспомнила: я бога люблю в мужчинах.
и потому, конечно, и потому...
апрель

Письма Лотте

Анне Сусид

"Ах, мой милый Августин,
Все прошло, всё..."



1
Лотта, у нас тринадцать без десяти.
Пыльные стрелки - бедный висок - полынь,
Вереск, лаванда, горец, пора мести
Листья, заклеивать окна и мыть полы,

Лотта, заткнуть уши, замазать рот.
Это письмо - первое из восьми.
Я его положу в ящик, а ты возьми.
Или наоборот, Лотта, наоборот.

Я же тебе хотела сказать - да воск
Капает, замыкает уста, - спешу,
Дергаюсь, Лотта, - я тебе целый воз
Мятых цветов бессмысленных напишу!..

Что ты наделала, как мне теперь дела
Разные затевать, вышивать холсты?
Я бы еще десяток роз развела,
Если б не ты, Лотта, если б не ты...
Collapse )
апрель

(no subject)

красавцы, сироты, бессмысленный маленький мир
мерцающий оушен, темный загадочный форест
мои буратины ломаются с хрустом, как хворост
и пеплом ложатся в траву - до свиданья, кумир

сожгите сожгите меня вместе с ними в костре
возьмите возьмите меня обернуться в игре
я тоже я тоже красавица и сирота
и ложка моя мимо рта

мои капитаны, куда мне до ваших забав
я бабушка герды, я бабочка-гардиан, дети
летите, летите, летите на том самом лете,
что все еще яблоком красным хрустит на зубах

босые босые бесстрашные я вас прощу
крутите крутите сюжет как мальчишка пращу
я тоже я тоже давид голиаф крысолов
играющий в дудку без слов

но там, в этом райском, дурацком, невинном саду
я вас никогда не найду
апрель

(no subject)

плещутся, плещутся в чашках обломки Селен
пей ли, не пей ли, - осадок космической пыли
может, тебя и любили, - наверно, любили,
нежно целуя болячки разбитых колен

звали тебя на заре, обходили в игре,
звали во тьме, на Луне, на коленях качали
эти качели, которые в самом начале
каждой печали, как яблони в детском дворе

эти мечты о тебе, как следы на Луне
холод, космический холод, разрыв оболочки,
детские страхи, дощечки, занозки, болячки -
все о тебе, обо мне, о тебе, обо мне...

вот мы достигли Луны, на Луне тишина
яблоки катятся, скрипы, шуршанье, прохлада
райского детского сада, вселенского лада...
ладно, любимый, не надо, я буду одна.

...звали тебя на заре, оставляли в саду
лунные камни тропинок, забытые дети,
сонные тени, как дети в гриппозном бреду,
звали - ты помнишь, как звали тебя в Назарете?